Неточные совпадения
Сидел в мое время один смиреннейший арестант целый год в остроге, на печи
по ночам все Библию читал, ну и зачитался, да зачитался, знаете, совсем, да так, что ни с того ни с сего сгреб кирпич и кинул в начальника, безо всякой обиды с его стороны.
«В самом деле, сирени вянут! — думал он. — Зачем это письмо? К чему я не спал всю
ночь, писал утром? Вот теперь, как стало на душе опять покойно (он зевнул)… ужасно спать хочется. А если б письма не было, и ничего б этого не было: она бы не плакала, было бы все по-вчерашнему; тихо
сидели бы мы тут же, в аллее, глядели друг на друга, говорили о счастье. И сегодня бы так же и завтра…» Он зевнул во весь рот.
Она слыла за легкомысленную кокетку, с увлечением предавалась всякого рода удовольствиям, танцевала до упаду, хохотала и шутила с молодыми людьми, которых принимала перед обедом в полумраке гостиной, а
по ночам плакала и молилась, не находила нигде покою и часто до самого утра металась
по комнате, тоскливо ломая руки, или
сидела, вся бледная и холодная, над Псалтырем.
«Приказывается тебе немедленно
по получении сего розыскать: кто в прошлую
ночь, в пьяном виде и с неприличными песнями, прошел
по Аглицкому саду, и гувернантку мадам Энжени француженку разбудил и обеспокоил? и чего сторожа глядели, и кто сторожем в саду
сидел и таковые беспорядки допустил? О всем вышепрописанном приказывается тебе в подробности разведать и немедленно конторе донести.
Слева от Самгина
сидел Корнев. Он в первую же
ночь после ареста простучал Климу, что арестовано четверо эсдеков и одиннадцать эсеров, а затем, почти каждую
ночь после поверки, с аккуратностью немца сообщал Климу новости с воли.
По его сведениям выходило, что вся страна единодушно и быстро готовится к решительному натиску на самодержавие.
Если им удастся приобрести несколько штук скота кражей, они едят без меры; дни и
ночи проводят в этом; а когда все съедят, туго подвяжут себе животы и
сидят по неделям без пищи».
«Вот вы привыкли
по ночам сидеть, а там, как солнце село, так затушат все огни, — говорили другие, — а шум, стукотня какая, запах, крик!» — «Сопьетесь вы там с кругу! — пугали некоторые, — пресная вода там в редкость, все больше ром пьют».
Федор Павлович ложился
по ночам очень поздно, часа в три, в четыре утра, а до тех пор все, бывало, ходит
по комнате или
сидит в креслах и думает.
— Это француз, учитель, товарищ мужа: они там
сидят, читают вместе до глубокой
ночи… Чем я тут виновата? А
по городу бог знает что говорят… будто я… будто мы…
— Ей-богу, ах, какие вы: дела
по горло было! У нас новый правитель канцелярии поступает — мы дела скрепляли, описи делали… Я пятьсот дел
по листам скрепил. Даже
по ночам сидели… ей-богу…
Немало вышло из учеников С. И. Грибкова хороших художников. Время от времени он их развлекал, устраивал
по праздникам вечеринки, где водка и пиво не допускались, а только чай, пряники, орехи и танцы под гитару и гармонию. Он сам на таких пирушках до поздней
ночи сидел в кресле и радовался, как гуляет молодежь.
Взошла луна. Ясная
ночь глядела с неба на землю. Свет месяца пробирался в глубину темного леса и ложился
по сухой траве длинными полосами. На земле, на небе и всюду кругом было спокойно, и ничто не предвещало непогоды.
Сидя у огня, мы попивали горячий чай и подтрунивали над гольдом.
Через несколько минут мы
сидели у огня, ели рыбу и пили чай. За этот день я так устал, что едва мог сделать в дневнике необходимые записи. Я просил удэгейцев не гасить
ночью огня. Они обещали
по очереди не спать и тотчас принялись колоть дрова.
Долго
сидели мы у костра и слушали рев зверей. Изюбры не давали нам спать всю
ночь. Сквозь дремоту я слышал их крики и то и дело просыпался. У костра
сидели казаки и ругались. Искры, точно фейерверк, вздымались кверху, кружились и одна за другой гасли в темноте. Наконец стало светать. Изюбриный рев понемногу стих. Только одинокие ярые самцы долго еще не могли успокоиться. Они слонялись
по теневым склонам гор и ревели, но им уже никто не отвечал. Но вот взошло солнце, и тайга снова погрузилась в безмолвие.
Утром мне доложили, что Дерсу куда-то исчез. Вещи его и ружье остались на месте. Это означало, что он вернется. В ожидании его я пошел побродить
по поляне и незаметно подошел к реке. На берегу ее около большого камня я застал гольда. Он неподвижно
сидел на земле и смотрел в воду. Я окликнул его. Он повернул ко мне свое лицо. Видно было, что он провел бессонную
ночь.
В реке шумно всплеснула рыба. Я вздрогнул и посмотрел на Дерсу. Он
сидел и дремал. В степи по-прежнему было тихо. Звезды на небе показывали полночь. Подбросив дров в костер, я разбудил гольда, и мы оба стали укладываться на
ночь.
А между этих дел он
сидит, болтает с детьми; тут же несколько девушек участвуют в этом разговоре обо всем на свете, — и о том, как хороши арабские сказки «Тысяча и одна
ночь», из которых он много уже рассказал, и о белых слонах, которых так уважают в Индии, как у нас многие любят белых кошек: половина компании находит, что это безвкусие, — белые слоны, кошки, лошади — все это альбиносы, болезненная порода,
по глазам у них видно, что они не имеют такого отличного здоровья, как цветные; другая половина компании отстаивает белых кошек.
Ночью даже приснился ей сон такого рода, что
сидит она под окном и видит:
по улице едет карета, самая отличная, и останавливается эта карета, и выходит из кареты пышная дама, и мужчина с дамой, и входят они к ней в комнату, и дама говорит: посмотрите, мамаша, как меня муж наряжает! и дама эта — Верочка.
И
сидят в санях тоже всё черти, свистят, кричат, колпаками машут, — да эдак-то семь троек проскакало, как пожарные, и все кони вороной масти, и все они — люди, проклятые отцами-матерьми; такие люди чертям на потеху идут, а те на них ездят, гоняют их
по ночам в свои праздники разные.
Быть бы Якову собакою —
Выл бы Яков с утра до
ночи:
Ой, скушно мне!
Ой, грустно мне!
По улице монахиня идет;
На заборе ворона
сидит.
Ой, скушно мне!
За печкою сверчок торохтит,
Тараканы беспокоятся.
Ой, скушно мне!
Нищий вывесил портянки сушить,
А другой нищий портянки украл!
Ой, скушно мне!
Да, ох, грустно мне!
— Иду как-то великим постом,
ночью, мимо Рудольфова дома;
ночь лунная, молосная, вдруг вижу: верхом на крыше, около трубы,
сидит черный, нагнул рогатую-то голову над трубой и нюхает, фыркает, большой, лохматый. Нюхает да хвостом
по крыше и возит, шаркает. Я перекрестила его: «Да воскреснет бог и расточатся врази его», — говорю. Тут он взвизгнул тихонько и соскользнул кувырком с крыши-то во двор, — расточился! Должно, скоромное варили Рудольфы в этот день, он и нюхал, радуясь…
Ночью я плохо спал. Почему-то все время меня беспокоила одна и та же мысль: правильно ли мы идем? А вдруг мы пошли не
по тому ключику и заблудились! Я долго ворочался с боку на бок, наконец поднялся и подошел к огню. У костра
сидя спал Дерсу. Около него лежали две собаки. Одна из них что-то видела во сне и тихонько лаяла. Дерсу тоже о чем-то бредил. Услышав мои шаги, он спросонья громко спросил: «Какой люди ходи?» — и тотчас снова погрузился в сон.
Никто, кажется, не подумал даже, что могло бы быть, если бы Альфонс Богданыч в одно прекрасное утро взял да и забастовал, то есть не встал утром с пяти часов, чтобы несколько раз обежать целый дом и обругать в несколько приемов на двух диалектах всю прислугу; не пошел бы затем в кабинет к Ляховскому, чтобы получить свою ежедневную порцию ругательств, крика и всяческого неистовства, не стал бы
сидеть ночи за своей конторкой во главе двадцати служащих, которые, не разгибая спины, работали под его железным началом, если бы, наконец, Альфонс Богданыч не обладал счастливой способностью являться
по первому зову, быть разом в нескольких местах, все видеть, и все слышать, и все давить, что попало к нему под руку.
Ну, а я этой порой,
по матушкину благословению, у Сережки Протушина двадцать рублей достал, да во Псков
по машине и отправился, да приехал-то в лихорадке; меня там святцами зачитывать старухи принялись, а я пьян
сижу, да пошел потом
по кабакам на последние, да в бесчувствии всю
ночь на улице и провалялся, ан к утру горячка, а тем временем за
ночь еще собаки обгрызли.
Аглая взбесилась ужасно, даже совсем забылась; наговорила князю таких колкостей и дерзостей, что он уже перестал и смеяться, и совсем побледнел, когда она сказала ему наконец, что «нога ее не будет в этой комнате, пока он тут будет
сидеть, и что даже бессовестно с его стороны к ним ходить, да еще
по ночам, в первом часу, после всего, что случилось.
Поглощенная домашним хозяйством, Дарья Сергевна с утра до поздней
ночи то хлопочет, бывало, об обеде да об ужине, иной раз и сама постряпает, то присматривает она за стиркой белья, то ходит
по кладовым, подвалам, погребам, приглядывая за хозяйским добром, считает кур, гусей, индеек и уток,
сидит в коровнике, пока не выдоят коров, ухаживает за новорожденными телятами, а
по вечерам и вообще в свободное от хозяйственных забот время стоит
по часам на молитве либо читает Божественное.
— Да ничего не делает, — сказал Пантелей. — Теперь вот дня с три ему полегчало, так
по дням больше читает, а
по ночам сидит на крыльце да что-то потихоньку попевает.
Больше бабы
сидели в старых платочных рядах; мужья, сыновья их и братья с утра до
ночи снуют, бывало,
по ярманке, отыскивая неисправных должников либо приглядываясь к свежим товарам и условливаясь с оптовыми торговцами насчет будущих цен и сроков платежа.
Но я, как только проснулся, вспомнил про наших лошадей и про Алемпия, и потому прежде, чем идти в столовую, побежал к конюшням. Алемпий,
по обыкновению,
сидел на столбике у конюшни и покуривал из носогрейки. Мне показалось, что он за
ночь сделался как будто толще.
Женька же до самой
ночи сидела, скрестив по-турецки ноги, на своей постели, отказалась от обеда и выгоняла вон всех подруг, которые заходили к ней.
Жалует Ярило «хмелевые»
ночи, любит высокую рожь да темные перелески. Что там в вечерней тиши говорится, что там теплою
ночью творится — знают про то Гром Гремучий,
сидя на сизой туче, да Ярило, гуляя
по сырой земле.
Ночной бульварный Париж тоже не отличался чистотой нравов, но при Второй империи женщины
сидели по кафе, а те, которые ходили вверх и вниз
по бульвару, находились все-таки под полицейским наблюдением, и до очень поздних часов
ночи вы если и делались предметом приставаний и зазываний, то все-таки не так открыто и назойливо, как на Regent Street или Piccadilly-Circus Лондона, где вас сразу поражали с 9 часов вечера до часу
ночи (когда разом все кабаки, пивные и кафе запираются) эти волны женщин, густо запружающих тротуары и стоящих на перекрестках целыми кучками, точно на какой-то бирже.
Рабы влюбленного злодея,
И день и
ночь,
сидеть не смея,
Меж тем
по замку,
по садам
Прелестной пленницы искали,
Мотались, громко призывали,
Однако всё
по пустякам.
— Боже мой, боже мой, как жизнь скоро-то сломала! — с всхлипывающим вздохом произнесла женщина. — Я вам скажу, господин доктор, ведь он нисколько себя не жалеет; как жил-то? Придет с работы, сейчас за книги, всю
ночь сидит или
по делам бегает… Ведь на одного человека ему силы отпущено, не на двух!..
Мне оставалась только охота. Но в конце января наступила такая погода, что и охотиться стало невозможно. Каждый день дул страшный ветер, а за
ночь на снегу образовывался твердый, льдистый слой наста,
по которому заяц пробегал, не оставляя следов.
Сидя взаперти и прислушиваясь к вою ветра, я тосковал страшно. Понятно, я ухватился с жадностью за такое невинное развлечение, как обучение грамоте полесовщика Ярмолы.
Положим, Юстину Помаде сдается, что он в такую
ночь вот беспричинно хорошо себя чувствует, а еще кому-нибудь кажется, что там вон
по проталинкам
сидят этакие гномики, обязанные веселить его сердце; а я думаю, что мне хорошо потому, что этот здоровый воздух сильнее гонит мою кровь, и все мы все-таки чувствуем эту прелесть.
Верстовой столб представляется великаном и совсем как будто идет, как будто вот-вот нагонит; надбрежная ракита смотрит горою, и запоздалая овца, торопливо перебегающая
по разошедшимся половицам моста, так хорошо и так звонко стучит своими копытками, что никак не хочется верить, будто есть люди, равнодушные к красотам природы, люди, способные то же самое чувствовать,
сидя вечером на каменном порожке инвалидного дома, что чувствуешь только, припоминая эти милые, теплые
ночи, когда и сонная река, покрывающаяся туманной дымкой, <и> колеблющаяся возле ваших ног луговая травка, и коростель, дерущий свое горло на противоположном косогоре, говорят вам: «Мы все одно, мы все природа, будем тихи теперь, теперь такая пора тихая».
Из городской тюрьмы, где в одиночной камере все продолжала
сидеть княжна, шли другие рассказы. Говорили, что арестантка изнуряет себя постом и молитвою, читает священные книги, не спит
по ночам.
Рассказывали разные истории. Между прочим, говорили о том, что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и неглупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет все
сидела за печью и только
по ночам выходила на улицу.
— Да ту же пенсию вашу всю будут брать себе! — пугала его Миропа Дмитриевна и,
по своей ловкости и хитрости (недаром она была малороссиянка), неизвестно до чего бы довела настоящую беседу; но в это время в квартире Рыжовых замелькал огонек, как бы перебегали со свечками из одной комнаты в другую, что очень заметно было при довольно значительной темноте
ночи и при полнейшем спокойствии, царствовавшем на дворе дома: куры и индейки все
сидели уж
по своим хлевушкам, и только майские жуки, в сообществе разноцветных бабочек, кружились в воздухе и все больше около огня куримой майором трубки, да еще чей-то белый кот лукаво и осторожно пробирался
по крыше дома к слуховому окну.
Дома мои влюбленные обыкновенно после ужина, когда весь дом укладывался спать, выходили
сидеть на балкон.
Ночи все это время были теплые до духоты. Вихров обыкновенно брал с собой сигару и усаживался на мягком диване, а Мари помещалась около него и,
по большей частя, склоняла к нему на плечо свою голову. Разговоры в этих случаях происходили между ними самые задушевнейшие. Вихров откровенно рассказал Мари всю историю своей любви к Фатеевой, рассказал и об своих отношениях к Груше.
На фабрике работа шла своим чередом. Попрежнему дымились трубы, попрежнему доменная печь выкидывала
по ночам огненные снопы и тучи искр, по-прежнему на плотине в караулке
сидел старый коморник Слепень и отдавал часы. Впрочем, он теперь не звонил в свой колокол на поденщину или с поденщины, а за него четыре раза в день гудел свисток паровой машины.
А что ты Паншина с носом отослала, за это ты у меня молодец; только не
сиди ты
по ночам с этой козьей породой, с мужчинами; не сокрушай ты меня, старуху!
А вот с арифметикой и вообще с математикой было очень скверно. Фантазии там приложить было не к чему, и ужасно было трудно разобраться в разных торговых операциях с пудами хлеба, фунтами селедок и золотниками соли, особенно, когда сюда еще подбавляли несколько килограммов мяса: Иногда
сидел до поздней
ночи, опять и опять приходил к папе с неправильными решениями и уходил от него, размазывая
по щекам слезы и лиловые чернила.
— Коли злой человек, батюшка, найдет, так и тройку остановит. Хоть бы наше теперь дело: едем путем-дорогой, а какую защиту можем сделать? Ни оружия при себе не имеешь… оробеешь… а он, коли на то пошел, ему себя не жаль,
по той причине, что в нем — не к
ночи будь сказано — сам нечистой
сидит.
И жители, точно, гуляют иногда
по бульвару над рекой, хотя уж и пригляделись к красотам волжских видов; вечером
сидят на завалинках у ворот и занимаются благочестивыми разговорами; но больше проводят время у себя дома, занимаются хозяйством, кушают, спят, — спать ложатся очень рано, так что непривычному человеку трудно и выдержать такую сонную
ночь, какую они задают себе.
По мере того как наступала темнота, комната моя становилась как будто просторнее, как будто она все более и более расширялась. Мне вообразилось, что я каждую
ночь в каждом углу буду видеть Смита: он будет
сидеть и неподвижно глядеть на меня, как в кондитерской на Адама Ивановича, а у ног его будет Азорка. И вот в это-то мгновение случилось со мной происшествие, которое сильно поразило меня.
Она не хотела, чтоб я работал
по ночам или
сидел, сторожил ее, и печалилась, видя, что я ее не слушаюсь.
В небольшой и легкой плетеной беседке, сплошь обвитой побегами павоя и хмеля, на зеленой скамье, перед зеленым садовым столиком
сидела Татьяна Николаевна Стрешнева и шила себе к лету холстинковое платье. Перед нею лежали рабочий баул и недавно сорванные с клумбы две розы.
По саду начинали уже летать майские жуки да ночные бабочки, и как-то гуще и сильнее запахло к
ночи со всех окружающих клумб ароматом резеды и садового жасмина.
— Н-да-с, не дурно! Селедками, например, кормили и пить не давали… в нетопленой комнате
по трое суток
сидеть заставляли… спать не давали. Чуть ты заснешь, сейчас тебя уж будят: «пожалуйте к допросу!» А допросы все, надо вам сказать, все
ночью у них происходят. Ну-с, спросят о чем-нибудь и отпустят. Ты только что прилег, опять будят: «еще к допросу пожалуйте!» И вот так-то все время-с!